🧠 Крамаровский пояснит 05.03.26

Россия не союзник Ирана в войне: что Москва реально пообещала и где проходит граница

YouTube RuTube ВК.Видео

Ниже можно ознакомиться с текстовой версией, созданной на основе данного выпуска! Коротко и по делу, все как вы любите!

*если текста нет, то он еще в обработке

Возможны какие-то неточности, процесс текстового формата только отрабатываем, Крамаровский иногда так завернет, что поймут только избранные, поэтому если заметите ошибку, можете о ней сообщить в конце статьи. Спасибо за понимание и содействие!

Привет, в студии Илья Крамаровский.

Вот и произошло то, что все ожидали: Израиль в очередной раз при поддержке Америки напал на Иран — как всегда подло и вероломно. Дата удара была известна ещё до начала переговоров. Убили Хомейни, его семью, многих и начальников. Детей убили — под двести человек, девочек. Израиль постоянно нападает на Иран аж с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года под предлогом того, что через две недели у Ирана будет ядерная бомба. Так и тянутся десятилетия.

Почему Иран до сих пор не жахнул по Израилю или США? Почему не развязал тотальную войну по всей планете? Это их проблемы и их тараканы. Я бы сейчас хотел поднять вопрос участия во всём этом Российской Федерации. Вроде как Иран — стратегический союзник и в БРИКС состоит. Мне в комментариях пишут: а что должна делать Россия-то? Вот тут вот я не советчик. Кто-то скажет: как минимум дать с десяток противокорабельных ракет, которые смогут потопить два авианосца. Кто-то скажет, что ничего не должна. Но может по плечу немножко похлопать. Как вы думаете, что должна или не должна Россия? Как реагировать — или шут с ним? Венесуэла, Иран, Куба — под каким номером в этом списке стоит Россия?

Пока на Западе просто откровенно стебутся над Россией и её союзничеством. Сейчас вы в этом убедитесь. Напишите мне потом в комментариях, показалось ли вам, что в этой статье есть здравый смысл.

Перед тем как мы начнём, уважаемые зрители, я напомню вам, что все цитируемые мной материалы выражают точку зрения авторов статей или издательств, опубликовавших их, и не отражают моё мнение по данному вопросу. У нас сегодня будет Foreign Policy из США — их статья, которая называется «Тегеран обнаружил, что Москва — друг, но только в хорошую погоду».

Последний виток эскалации между США и Ираном развивался по знакомому сценарию: ужесточение риторики со стороны Соединённых Штатов, выверенные военные сигналы Ирана в Персидском заливе, непрямая дипломатия через Оман и израильские предупреждения — намеренно двусмысленные, но вполне реальные. Однако за этой хореографией скрывается более значимое развитие внутри самого Тегерана. Нынешний кризис вынуждает иранский политический класс переосмысливать центральную ставку своей внешней политики последнего десятилетия — убежденность в том, что углубление сближения с Россией и Китаем обеспечит стратегическую защиту от западного давления.

На протяжении многих лет доктрина «взгляд на Восток» подавалась внутри страны как структурный ответ на санкции, изоляцию и военное давление. Интеграция в Шанхайскую организацию сотрудничества и БРИКС, долгосрочные стратегические соглашения с Россией и Китаем, расширение энергетической координации, сотрудничество в оборонной промышленности рассматривалось не просто как экономическая диверсификация, а как геополитическая страховка. В этой логике формирующийся многополярный мир должен был ослабить рычаги влияния США и сделать эскалацию более затратной для Вашингтона.

Однако нынешняя конфронтация превратила теорию в стресс-тест, а стресс-тесты по определению выявляют структурные ограничения. Этот виток эскалации продемонстрировал не крах восточной ориентации, а суждение границы между партнерством и защитой, а также между дипломатическим сближением и стратегическим обязательством. Именно это различие сегодня оказалось в центре внутренней дискуссии в Иране о суверенитете, сдерживании и будущем направлении Исламской Республики в момент, когда на горизонте уже маячит вопрос преемственности власти.

Поворотным моментом в переоценке Тегераном своей позиции стала весна две тысячи двадцать пятого года. Он наступил не в результате американского развёртывания сил и не после заявления Израиля, а после разъяснения в Москве. По мере роста напряженности со стороны Соединенных Штатов и публичного предупреждения президента США Дональда Трампа о том, что провал переговоров по ядерной сделке может привести к бомбардировкам, внимание Ирана обратилось на Восток. Россия недавно ратифицировала всеобъемлющий стратегический договор с Ираном. Иранские официальные лица неоднократно заявляли, что отношения двух стран вступили в новую, более высокую фазу. Предполагалось (редко прямо озвучивалось, но широко подразумевалось), что взаимодействие вышло за рамки тактической целесообразности.

Однако в апреле две тысячи двадцать пятого года заместитель министра иностранных дел России Андрей Руденко выступил в Государственной думе и уточнил характер договора: это не договор о взаимной обороне, подчеркнул он. Если Иран подвергнется нападению со стороны США, Россия не обязана предоставлять военную помощь. Соглашение обязывает стороны сотрудничать против общих угроз и воздерживаться от поддержки агрессора, но не предусматривает коллективной обороны.

Этот нюанс был дипломатически точным и стратегически решающим. Москва дала понять, что партнерство не означает втягивание в конфликт. Такая позиция соответствовала более широкой стратегии России на Ближнем Востоке, основанной на многонаправленном взаимодействии, а не на формировании жестких блоков. Москва поддерживает рабочие отношения не только с Тегераном, но и с Израилем, Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами и не проявляет особого стремления брать на себя обязательства, которые могли бы ограничить её гибкость в этих отношениях. Иными словами, российский региональный подход носит транзакционный, а не союзнический характер.

Для иранских политиков, рассматривающих восточные сближения как фактор усиления сдерживания, этот сигнал оказался отрезвляющим. Россия будет осуждать войну и эскалацию, оказывать дипломатическую поддержку в Совете Безопасности ООН и при необходимости выступать посредником, но не превратит конфронтацию Ирана с США в российско-американскую конфронтацию.

Двенадцатидневная война между Ираном и Израилем в июне прошлого года лишь усилила это осознание. Во время конфликта, когда американские силы присоединились к израильтянам и участвовали в ударах по иранским ядерным объектам, Москва выступила жёсткими заявлениями, но не оказала прямой военной помощи. Российские официальные лица впоследствии отмечали, что Иран формально не запрашивал такую поддержку, и напоминали, что ранее Тегеран отказался от более глубокой интеграции — совместного планирования противовоздушной обороны. Однако впечатление было неизбежным: удар Иран принял в одиночку.

Бывшие действующие иранские чиновники с тех пор стали высказываться более откровенно. Министр здравоохранения Ирана Мохаммад-Реза Зафарганди отметил, что страна всегда была одна в периоды кризисов. Другие публично критиковали Москву за неспособность поставить современные истребители Су-35 и системы ПВО С-400, несмотря на то что аналогичные или даже более продвинутые технологии предоставлялись Индии — стране, поддерживающей тесные связи с Вашингтоном.

Эти упрёки не означают, что Иран ожидал участия российских войск в боевых действиях. Скорее они отражают растущий дискомфорт по поводу разрыва между риторикой стратегического партнёрства и практическими пределами российской поддержки. В условиях обострённой конфронтации с США этот разрыв стал политически значимым.

Во время январских протестов Москва со своей стороны продолжала оказывать помощь иранскому силовому аппарату, поставляя инструменты цифрового мониторинга, технологии перехвата и модернизированное оборудование для разгона демонстраций, усиливая способность подавлять беспорядки, при этом избегая шагов, которые могли бы обернуться для неё реальными издержками или прямыми столкновениями.

Последующая эскалация со стороны США стала не только проверкой сдерживания, но и возобновила внутренний спор о смысле автономии. Иранский политический спектр далеко не единодушен в оценке мудрости и глубины восточного сближения. Жёсткая антиамериканская линия давно представляла поворот к Москве и Пекину как идеологическую коррекцию и стратегическую необходимость, утверждая, что враждебность Запада носит структурный характер и что только интеграция во вне западную ось способна обеспечить будущее Исламской Республики.

С этой точки зрения дипломатическая поддержка России и экономическое участие Китая служит доказательством реальности многополярности и того, что время работает на Тегеран. Однако нынешний кризис дал критикам новые аргументы.

Аль-Мотахари, бывший заместитель спикера иранского парламента и консерватор с репутацией независимого политика, предостерег от чрезмерной зависимости от любой внешней державы. Его критика не носит антироссийского характера, но её смысл ясен: стратегическая независимость несовместима со структурной зависимостью. Автономия, по его формулировке, требует диверсификации, а не замещения одного центра влияния другим.

Бывший председатель парламентского комитета по национальной безопасности и внешней политике пошел дальше, заявив, что поведение России в регионе демонстрирует: Москва в конечном счёте балансирует собственные интересы, а не отдаёт приоритет иранской безопасности. По его словам, Россия не станет жертвовать более широкими ближневосточными отношениями или переговорами с США по Украине ради Ирана.

Эти высказывания важны не потому, что представляют доминирующую фракцию (жёсткие консерваторы по-прежнему сохраняют значительный институциональный вес), а потому что отражают расширяющееся признание того факта, что расчёты Москвы определяются российскими интересами. Таким образом эскалация превратила Россию из внешнего политического актива во внутреннюю линию разлома.

Жёсткая линия утверждает, что западное давление лишь подтверждает необходимость углублённой восточной интеграции. Для этого лагеря Россия — не просто партнёр, а гарант антизападной идентичности, которую они считают ключевой для выживания режима. С их точки зрения поворот к Западу означал бы не дипломатическую диверсификацию, а политическую эрозию и крушение идеологической конструкции, выстроенной с тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Критики же утверждают, что осторожная дистанция Москвы разоблачает иллюзию гарантированной поддержки. Обе стороны апеллируют к реализму — просто по-разному его определяют.

Этот спор напрямую связан с более долгосрочной политической траекторией Ирана. Историческая память хранит длинный перечень эпизодов принуждения со стороны России: территориальные потери в девятнадцатом веке, англо-российский раздел Ирана на сферы влияния в тысяча девятьсот седьмом году, вмешательство Москвы против конституционной революции в тысяча девятьсот пятом — тысяча девятьсот одиннадцатом годах, поддержка сепаратистов в иранском Азербайджане и Курдистане, советская оккупация северного Ирана в тысяча девятьсот сороковых годах. Более недавние обиды — поддержка Россией санкций ООН с две тысячи десятого года, негласная договоренность с Израилем в Сирии и использование Ирана как рычага в отношениях с Западом — лишь укрепили позиции критиков.

Сейчас Исламская Республика приближается к периоду смены руководства, когда внешняя политическая ориентация станет индикатором легитимности и компетентности. В этой обстановке значение понятия «стратегическая автономия» возрастает. Что лучше сохраняет автономию — тесное выравнивание с западными державами или более гибкая, диверсифицированная дипломатия, избегающая структурной зависимости от одного партнера?

Нынешняя конфронтация поставила этот вопрос в центр внимания. Кризис в отношениях США и Ирана  в конечном счёте говорит меньше о ненадёжности России, чем о самой природе многополярности. Нежелание Москвы предоставлять военные гарантии — не предательство, а продолжение её стратегической модели. Россия стремится к влиянию без втягивания в конфликты, к рычагам без обязательств. Её отношения на Ближнем Востоке многоуровневые и перекрывающиеся, нацелены на максимальную гибкость, а не на цементирование блоков.

В этом контексте Иран — важный партнёр, но лишь один из нескольких. Подход Китая схож: риторическое неприятие эскалации, стабильное экономическое взаимодействие и осторожное избегание прямой конфронтации с США из-за Ирана. Ни Москва, ни Пекин не действуют в регионе по логике союзов. Обе столицы предпочитают выверенную дистанцию.

Для Тегерана торговля с Россией продолжается, энергетическая координация развивается, а оборонное сотрудничество может углубляться тихо и постепенно. Китай остаётся жизненно важным экономическим партнёром Ирана. Речь не о том, что восточное сближение провалилось, а о том, что его пределы стали очевидны.

С точки зрения Вашингтона эта очевидность имеет значение. Если поддержка России ограничивается дипломатией и посредничеством, американские политики могут выверять давление на Тегеран, не опасаясь прямой конфронтации с Москвой. Отсутствие союзнических обязательств снижает риск блоковой поляризации — даже если напряжённость обостряется.

Теперь перед Исламской Республикой стоит выбор — менее драматичный, но более значимый, чем война или мир: как определить реализм в мире, где партнёры прагматичны, а не защитники? Споры об этом определении, выраженные в аргументах таких фигур, как Мотахари и Фалахат-Пише, и отзывающиеся во всём иранском политическом истеблишменте, будут формировать не только реакцию Ирана на текущий кризис, но и его стратегическую позицию в эпоху после Хаменеи.

Вот такая вот статья, друзья. Что вы об этом думаете? Обязательно напишите в комментариях. Я жду ваших комментариев с оценкой этой статьи, возможно, с вашим стратегическим видением того, что будет дальше в отношениях между Ираном и Россией. Пишите — и будете услышаны.

На этом, друзья, я с вами прощаюсь. В студии был я — Илья Крамаровский. Берегите себя и своих близких. До скорых встреч. Пока-пока.

Нашли ошибку?

Сообщите если заметили неточность, мы проверим факты и внесем правки.

Сообщить об ошибке